Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Оленушка даже руками всплеснула.

— Ну и что ж, что придут? — как бы подзадоривал ее юродивый, любуясь оживлением девушки.

— Как, чу, что! А товаров-то, узорья всякого, что навезут!

— Ай-ай-ай! — качал головой юродивый.

— И зерна всяки чурмышски, и зеньчуг большой и мелкой и скатной, и бархаты турецки, и вларенски, и венедски, и бурски, и немецки, целыми косяками! А что отласов турецких, золото с серебром, что камок куфтерей добрых всяких цветов, и камок кармазинов, крушчатых и травных, и камочек адамашек! А то золото и серебро пряденое, бархаты черленые кармазины, бархаты лазоревы и зелены, бархаты таусинные гладкие, да бархаты багровы, да бархаты рыты…

Спиря ласково глядел на нее и грустно качал головой.

— А-ай-ай! Что у вас узорочья-то! — повторял он как-то машинально.

— Да, дедушка, а отласы-те каки! — все более и более увлекалась Оленушка. — И черлен отлас, и лазорев отлас, и зелен отлас, и желт отлас, и таусин отлас, и багров отлас! А объяри золотны, а камочки индейски, а зуфы анбурски, а шелки рудожелты да дымчаты, а шарлат сукно да полушарлат, да сукна лундыши, да сукна настрафли! А ленты-то, ленты!

Оленушка даже руками всплеснула.

А перед юродивым опять промелькнула «лента алая, ярославская», и крутой берег Волги, и эта широкая голубая река, и туманно-голубое безбрежное Заволжье…

«Атаманушко Спиридон Иванович!.. Любушка…»

— Господи! Отжени — ох! — невольно простонал, хватаясь за сердце, юродивый.

Оленушка невольно остановилась.

— Что с тобой, дедушка?

— Ничего, дитятко… Так ленты, сказываешь?

— Ленты, дедушка, алы…

— Так и алы?

— Алы и лазоревы…

— Тете-тете… ишь ты…

Юродивый отмахивается от воспоминаний, мотает толовой, а воспоминанья встают, встают как мертвые из гробов… Краски прошлого встают, звуки голоса, и этот проклятый голос:

Полоса ль моя, полосынька,

Полоса моя непаханая…

Это грехи встают, как они встанут на Страшном суде… Куда от них деваться? Некуда! В землю, в язвину, в пещеру? Они и там найдут…

Оленушка взглянула на море, да так, казалось, и застыла. Приподнятая рука остановилась в воздухе. Доплетенный венок упал на колени. Щеки ее все более и более заливал румянец…

В туманной дали на гладкой поверхности моря белели, как светлые лоскутки, паруса… Да, это не крылья чаек…

— Дедушка! — чуть слышно заговорила девушка. Юродивый взглянул и оглянулся кругом.

— Что, дитятко? — спросил он рассеянно.

— Плывут… вон паруса…

— Кто плывет?

— Они… богомольцы…

Девушка показывала на море. Юродивый щурился, прикладывал ладонь над глазами в виде козырька.

— Не вижу, девынька.

— А я вижу, дедушка, вон…

— У тебя глаза молоденьки.

Оленушка вскочила на ноги, поднялась на цыпочки и готова была, казалось, побежать по морю, как по суху. Глаза ее горели, губы дрожали.

— Господи! Богородушка! Кабы батюшка приехал!

Вдруг на стене что-то грохнуло и рассыпалось гулом по острову и по морю. Юродивый перекрестился.

— Вот тебе и на! — сказал он тихо и опустил голову.

— А что, дедушка? — встрепенулась Оленушка.

— Злодеи плывут, дитятко. Ах! Ноли не слыхала пушки? Оленушка, бледная как полотно, упала на землю и зарыдала голосом.

X. НАЧАЛО БЕСПОПОВЩИНЫ

Не сбылись надежды Оленушки. С весны монастырь снова обложен был стрельцами.

Теперь воевода Мещеринов явился под монастырь уже с царскою грамотою, за государственною большою печатью, «под кустодиею»[47], каймы и титул писаны золотом.

Стрелецкий полуголова Кирша вступил в монастырь во всем величии посольства, с двумя сотниками, держа царскую грамоту на голове, на серебряном подносе, словно дароносицу. Власти монастыря ввели его прямо в собор. Старик архимандрит, круто насупившись и шевеля своими волосатыми бровями, с амвона принял грамоту с головы Кирши, который ни за что не решался нагнуться или шевельнуть своею вол-чьею шеею…

— С царскою грамотою, что и с дарами, гнуться не указано, — раздался в тишине его сиплый голос.

Черная братия усиленно дышала. Никанор, приняв с головы стрельца грамоту, повернул ее на свет.

— Печать большая государственная, под кустодией, с фигуры… подпись дьячья на загибке, — бормотал он как бы про себя, рассматривая документ государственной важности.

Около него стояли келарь Нафанаил, городничий старец Протасий и длинный и сухой, как жезл Аарона, старец Геронтий.

— Огласи грамоту, по титуле, — сказал глухо Никанор, передавая грамоту Геронтию.

Геронтий взял грамоту. Сухие и длинные руки его дрожали. Черная братия притаила дыхание.

Геронтий откашлялся, словно ударил обухом по опрокинутой сорокоуше.

— «…Бога, начал он прямо с октавы. — Бога в трех при сносиятельных ипостасех единосущного пребезначальнаго, благ всех виновнаго светодавца, им же вся быша, человеческому роду мир дарующего милостию!»

Грамота ходенем ходила в его руках. Голос иногда срывался. Золото, которым блистал титул царя, рябило в глазах. Он передохнул.

— «…И сие благодеяние повсюду повестуя, мы, великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец и многих государств и земель восточных и западных, и северных отчич и дедич и наследник, и государь, и облаадатель…»

…«Облаадатель» на слоге «лаа» он неимоверно вытянул, в точности следуя написанию титула, в котором «обладатель» неизменно должно было писаться с двумя «азами» после «люди»: «начертание истовое», освященное, за опущение одного «а» в титуле дьяков секли батоги, а подьячих кнутом нещадно… Таково было время…

— «…Облаадатель! — рявкнул Геронтий. — Соловецкаго нашего монастыря архимандриту Никанору, келарю Нафанаилу, городничему Протасею и соборному старцу Геронтию (опять сорвался голос), священником, дьяконом, всем соборным чернецом, и всей братии рядовой и больнишной, и служакам и трудникам всем!»

Он перевел дух. Собрание дышало тяжело, порывисто, словно в церкви не хватало воздуху. За окнами ворковали и дрались голуби. Воробьи чирикали, словно перед грозой. Залетевшая в собор ласточка пронеслась над самой головой Геронтия, едва не зацепив его крыльями, и прицепилась лапками к иконостасу. Над черными клобуками и скуфьями собора поднялась костлявая рука Спири: юродивый грозил пальцем ласточке.

— «…В минувших летах и в прошлом во сте восемдесят во втором году, — продолжал, передохнув, Тёронтий, — посланы были по указу моему государеву к вам, к братии, книги новой печати для церковного обиходу, чтобы вам по тем книгам службу служить и литургисать. И вы тех книг дуростию своею и озорством не приняли, и по тем книгам не литургисали, и божественного пенья не пели, и молебнов не служили, а яко свинии бисер многоценен те книги ногами потоптали, и моих государевых ратных людей в монастырь не пустили, и по ним якобы по неприятелям и врагам церкви божии